А. Мариенгоф
«Циники»
<...Сейчас он [Докучаев] арендатор текстильной фабрики, хорошенького домика, поставщик на Красную Армию, биржевик. Имеет мануфактурный магазин в Пассаже, парфюмерный на Петровке и готового платья на Сретенке, одну-другую палатку у Сухаревой башни, на Смоленском рынке, на Трубе и Болоте.
Но, как говорится, «на текущий момент Илью Петровича довольно интересует голод».
Спрашивает меня:
- Постигаете ли, Владимир Васильич, целые деревни питаются одной водой. Пьет человечишко до трех ведер в сутки, ну-с, и припухает слегка, конечно. Потом, значится, рвота и кожица лопается.
- Ужасно.
- Ужасно. Совершенно справедливо заметили.
Он крутит мокрую губу цвета сырой говядины и смотрит на меня с косовинкой:
- В одной только Самарской губернии, Владимир Васильевич, по сведениям статистического бюро, уже голодает, значится, два миллиона восемьсот тысяч.
Он берет меня под руку.
- Многонько?
- Да, много.
Обойные гвоздики делаются почти вдохновенными:
- Необычайная, смею доложить вам, Владимир Васильевич, коммерческая перспектива!..>
<... - Тысяч за пятнадцать долларов я бы вам, Докучаев, пожалуй, отдалась.
- Хорошо.
Ольга бледнеет:
- Мне рассказывали, что в каком-то селе Казанской губернии дети от голода бросаются в колодцы.
- Это было напечатано, Ольга Константиновна, неделю тому назад в газете.
- На пятнадцать тысяч долларов можно покормить много детей.
- Можно, Ольга Константиновна. Совершенно справедливо заметили...>
<...Докучаев торгуется с извозчиками.
…
Докучаев выматывает из старика грош за грошем спокойно, долботно, уверенно.
…
- Ну, дед, сажаешь или не сажаешь? Цена красная.
И Докучаев отплывает в мрак из-под льдистой Полярной, воссиявшей над Сандуновскими. Сворачивает за угол.
Дед кричит вдогонку:
- Садись уж! садись! куды пошел?
И отворачивает рогожистое одеяльце:
- Тебе, видно, барин, грош-то шибчей мово нужен.
Потом трогает мохрявой вожжой по мерину:
- Богатей на моем коне.
Докучаев разваливается на сиденьице:
- С вашим братом шкуродером разбогатеешь
Улыбка отваливает его подбородок, более тяжелый, чем дверь в каземат...>
<...Человек, который хочет «делать деньги» в Советской России, должен быть тем, чем ему нужно быть. В зависимости от того, с кем имеешь дело – с толстовкой или с пиджаком, с дураком или с умным, с прохвостом или с более или менее порядочным человеком.
Докучаев создал целую философию взятки. Он не верит в существование «не берущих». Он утверждает, что Робеспьеру незаслуженно было присвоено прозвище Неподкупный.
Докучаевская взятка имеет тысячи градаций и миллионы нюансов. От самой грубой – из руки в руки – до тончайшей, как французская льстивость.
Докучаев говорит: «Все берут! Вопрос только – чем»...>
<... - По бестолковству же, Ольга Константиновна, на англичанина в обмен не пойду. Горжусь своей подлой нацией.
На «подлость нации» не противоречу. Капитан Мержерет, храбро сражавшийся под знаменами Генриха IV, гетмана Жолкевского, императора Римского, короля Польского, имевший дело с турками, венграми и татарами, служивший вероломно царю Борису и с завидной преданностью самозванцу, рассказал с примерной правдивостью и со свойственной французам элегантностью о нашем неоспоримом превосходстве невежливостью, лукавством и вероломством над всеми прочими народами.
Илья Петрович [Докучаев] раздумчиво повторяет:
- Го-о-оржусь!..>
<... - В бою, доложу я вам, каждая птица имеет свой ход. Один боец – «на прямом». Как жеребец выступает. Красота глядеть. Рыцарь, а не петух. Только все это ни к чему. графское баловство.
…
- Есть еще «кружастые». Ну, это будет маленько посмышленее. Рыцаря, завсегда, значится, отчитает. Да. потом, Владимир Васильевич, идет «посылистый». Хитрый петух. Спозади, каналья, бьет. Нипочем «кружастому» его не вытерпеть.
…
- А всем петухам петух и победитель, Владимир Васильевич, это тот, кто на «вороватом ходу». Сражение дает для глазу незавидное. Либо, стерва, висит на бойце, либо под него лезет. Ни гонору тебе, ни отваги, ни великолепия. Только мучает и нерв треплет. Удивительная стратегия. Башка! Башка, доложу я вам. Сократ, а не птица… Наше здоровье, Владимир Васильевич!.. дед меня, бывало, пальцем все в лоб тычет: «Учись, Ильюшка, премудрости жизни. Не ходи, болван, жеребцом. Не плавай лебедем. Кто, спрашиваю тебя, мудр? Змий. Слышишь – змий! Это, брат, ничего, что брюхо-то в дерьме, зато, брат, ум не во тьме. Понял? Не во тьме!»
И Докучаев вдруг забрызгался, залился, захлебнулся смехом.
- Чему смеетесь?
- Строителям коммунизму...>
<... - Только что-с довершил я, Владимир Васильевич, маленькую коммерческую комбинацию. Разрешите в двух словах?
- Да.
- Спичечному, видите ли, Полесскому тресту понадобился парафин. На внешнеторговской таможне имелся солидный пудик. Цена такая-то. Делец, Владимир Васильевич, «на прямом ходу» как поступит? Известно как: купил на государственной таможне, надбавил процент и продал государственному спичечному тресту.
- Полагаю.
- Ну, «кружастый» или «посылистый», скажем, купил, подержал, продал. Процентик, правда, возрос, но капитал не ворочался. Тучной свиньей лежал. Обидно для капитала.
- А на «вороватом ходу»?
У Ильи Петровича загораются зрачки, как две черные свечки:
- Две недели тому назад гражданин Докучаев покупает на таможне парафин и продает Петрогубхимсекции. Играет на понижение. Покупает у Петрогубсекции и продает Ривошу. Покупает у Ривоша и перепродает Северо-Югу. Покупает у Северо-Юга, сбывает Техноснабу и находит желателя в Главхиме. Покупает в Главхиме и предлагает… Спичтресту. Причем, изволите видеть, при всяком переверте процент наш, позволю себе сказать, был в побратанье…
- … с совестью и законом?
- Именно…
…
- Сегодня Спичтрест забирает парафин с таможни.
- Так, следовательно, и пролежал он там все эти две недели?
- Не ворохнулся...>
<...Я взволнованно кричу:
- Ты слыхал? Арестован Илья Петрович!
…
- Слыхал.
- Может быть, тебе известно за что?
- Известно.
…
- Арестован за историю с парафином. Мы проверили твои сведения…
Кричу:
- Кто это «мы»? Какие это такие «мои сведения»?
- Ну и чудак. Сам же рассказал обстоятельнейшим образом всю эпопею, а теперь собирается умереть от разрыва сердца...>